Своих супервизорок я цитирую до сих пор. Если вы со мной знакомы, вы это знаете.
Первый год изучения психоаналитической терапии. Первые групповые супервизии. Я докладываю.
Начинается обсуждение и очень разные точки зрения едины в одном: я вижу клиентку, понимаю терапию и действую в сессии неверно. Не помогаю, могу навредить.
Недавнее доверие себе растворяется с каждой фразой коллег. Я чувствую, как растет пропасть. Между их видением и моим. Между группой и мной. Хочется отбросить своё понимание, согласиться — вернуть ощущение принадлежности.
Единственная опора, которая у меня остается — моя точка зрения.
Время. Все встают, группа расходится. Почти в отчаянии я подхожу к супервизорке:
— Как быть? Их слова звучат обоснованно, но я вижу совершенно иначе.
«Выслушайте всех, обдумайте и сделайте так, как считаете нужным. Это ваша терапия».
Спасибо, Ксения. Кажется, с тех пор эти слова определяют мой подход не только к работе.
Выслушать всех. Обдумать. И сделать так, как считаю нужным. Это — моя жизнь.
Первый год изучения психоаналитической терапии. Первые групповые супервизии. Я докладываю.
Начинается обсуждение и очень разные точки зрения едины в одном: я вижу клиентку, понимаю терапию и действую в сессии неверно. Не помогаю, могу навредить.
Недавнее доверие себе растворяется с каждой фразой коллег. Я чувствую, как растет пропасть. Между их видением и моим. Между группой и мной. Хочется отбросить своё понимание, согласиться — вернуть ощущение принадлежности.
Единственная опора, которая у меня остается — моя точка зрения.
Время. Все встают, группа расходится. Почти в отчаянии я подхожу к супервизорке:
— Как быть? Их слова звучат обоснованно, но я вижу совершенно иначе.
«Выслушайте всех, обдумайте и сделайте так, как считаете нужным. Это ваша терапия».
Спасибо, Ксения. Кажется, с тех пор эти слова определяют мой подход не только к работе.
Выслушать всех. Обдумать. И сделать так, как считаю нужным. Это — моя жизнь.