Курс по социологии эмоций. Первая встреча. Круг знакомств. Двадцать человек. Я — единственный психолог в группе. Каждая рассказывает, в каких отношениях с терапией.
наблюдение начато. объект наблюдения: читатель.
«Прохожу». «Бросила». «Никогда не ходила, думаю». «Прошла, теперь не нужно». «Никогда не пойду».
Моя работа, психотерапия, стоит посреди Zoom-комнаты. Все говорят разное. Все — про неё.
Режиссёр, социолог, рекламщик, журналистка, художница, предприниматель.
прочитано 0% документа. время в документе 00:00.
+++
интервал увеличен. пауза предусмотрена макетом.
Чувствую себя рыбой в пруду. Ещё недавно пруд и мир были для меня одним.
Но однажды, в пятницу вечером, двадцать человек подходят к краю моего мира и неспешно обсуждают, как они к нему относятся. Впервые в жизни я смотрю на то, частью чего являюсь. Теперь я знаю его имя.
Терапевтический поворот.
ось wght понижена. текущее значение 480. изменение ниже порога различения.
Психолог по первому образованию. Двадцать лет стажа, десять лет личного психоанализа, все подруги — коллеги. Возможно, я не рыба. Я и есть пруд. Несколько его молекул. Часть состава.
+++
Я слушаю разговор о своей работе. Большинство описаний позитивные.
Они мне не нравятся.
Сама я в этот пруд никогда бы не зашла.
Хочется возражать. Верить, что они описывают не моё. Чужое. Доброжелательно делящее на правильное и неправильное. Бережно раздающее ярлыки. Заботливо требующее соответствия норме.
Я пришла, чтобы научиться говорить с клиентками о структурах, частью которых они являются.
На первой же встрече я обнаружила, что не могу разглядеть, где заканчиваюсь я и начинается структура.
граница объекта и рамки не определена. измерение не предусмотрено.
Несколько лет я вынимаю из психотерапии власть.
раздел 2. расчётное время чтения 4 мин 10 с.
Кажется, это несложно. Если хочешь решить задачу, найди тех, кто её решил.
Это не те подходы, которые я умею.
Не психоаналитическая терапия с её интерпретациями. Внутреннее — это то, что наблюдается изнутри, снаружи «внутри» не увидеть. Я больше не хочу утверждать, что у меня есть знание, которого у меня нет, но есть у моей клиентки.
начато снижение веса шрифта. ощущение неуверенности предусмотрено.
Не ДБТ с её инструкциями и точным знанием, какие эмоции бывают и что с ними делать. Страх, тревога, зависть — просто ярлыки для сложных внутренних процессов. Я больше не хочу предлагать простые формочки для сложного содержания.
Не схема-терапия с её погружённостью в детство и верой в адаптацию. Гнев, бессилие, отчаяние — это признаки защитных механизмов и детских травм? А Здоровый Взрослый видит несправедливость и чувствует себя уверенно и спокойно? Да и сама идея адаптивности мне, эмигрантке, работающей с разбросанными по свету эмигрантками, кажется… спорной. Адаптивность к чему? Российской свободе слова? Европейским правилам и налогам? Маврикийскому колониализму? Армянской патриархальности?
Функционально-аналитическая терапия, АСТ, реляционный психоанализ, терапия, основанная на ментализации. Нет. Они просто заворачивают власть в пуховое одеяло.
Критические подходы, феминистская терапия, нарративная терапия. У меня появляется надежда. Надежда гаснет. Я всё меньше в чём-то уверена, но терапия для меня — не место для политического высказывания.
предъявлено 9 отвергнутых подходов.
Я хватаюсь за классику, я хватаюсь за Роджерса. Роджерс переживается как счастье…
Клинический пример. Белый, хорошо образованный мужчина средних лет, благодаря «полному принятию» убеждает девочку-подростка, что амбиции — это не её. Девочка отказывается от амбиций, девочка встречается с мальчиками. Успешный случай. Роджерс доволен. Я всё понимаю, такое время, контекст влияет. Откладываю Роджерса.
wght 380. ниже 300 разборчивость падает. падение намеренное.
Я всё чаще размышляю, для кого я, собственно, работаю. Чьи интересы обслуживаю. Чей заказ выполняю.
Курс по философии сознания, курс по философии свободы воли. Я перечитываю Бурдьё. Я записываюсь на курс по социологии эмоций.
Я всё больше и больше вычитаю из своей профессии то, что не хочу делать, то, кем не хочу быть.
Власть не вычитается. Даже 50 минут молчания с редкими «угу» будут проявлением власти. Такое в моей профессии уже пробовали.
левый край колонки смещён. выравнивание больше не сообщается.
Я сделала круг.
зафиксировано возвратов к прочитанному: 0.
Кажется, 20 лет я сижу на стуле, имеющем власть раздавать печати о «нормальном» и «ненормальном».
Кажется, 20 лет я сижу на стуле, предназначенном для того, чтобы раздавать печати о «нормальном» и «ненормальном».
повтор абзаца. заменено: «имеющем власть» → «предназначенном для того, чтобы». правка внесена не читателем.
Это всё очень интересно. Но завтра рабочий день.
Страдание клиентки реально. Я с ней, чтобы помочь, чтобы помочь достичь её целей. Я по-прежнему верю в свою работу, мне по-прежнему важно её выполнять.
Но я больше не знаю, кто помогает, кому и что такое «её цели».
здесь запланирована пауза.
Первая сессия. Знакомство. Стандартный диагностический вопрос: «Почему вы выбрали меня?»
Длинная пауза.
Я не знаю. Я читала ваши тексты. У меня есть ощущение, что рядом с вами со мной может произойти то, что для меня важно.
Я тоже не знаю.
Я тоже надеюсь, что здесь произойдёт что-то важное.
Курс по социологии эмоций подходит к концу. Время сдавать работу. Растерянность мы не проходили. Я загружаю свой текст в Claude и прошу предложить для него социологическую рамку.
наблюдение возобновлено. не зафиксировано: 00:00.
Среди знакомых мужских имён — Фуко, Бурдьё, Гарфинкель, Тёрнер, Бергер — я вижу незнакомое: Дороти Смит.
два слова набраны другим шрифтом.
Кажется, моё путешествие продолжается.
Наталья Дикова
далее комментарий и текст совпадают.
Дороти Смит называла это линией разлома — не поломкой, а разрывом между миром, известным изнутри, телесно и непосредственно, и концептуальным порядком, который этот мир организует извне. Свой метод она вывела из собственного такого разрыва и настаивала: разлом не подлежит заживлению, он подлежит использованию. Землетрясение раскрывает кору — становится видно устройство.
Здесь разлом проходит не у той, кого описывают институциональным языком, а у той, кто этим языком владеет. Смит писала, что специалист, работающий с людьми там, где они действительно живут, незаметно для себя «доводит» человека до соответствия абстрактной рамке — и делает это как рутину, без мысли. В этом тексте рутина остановлена. Двадцать голосов в пятницу вечером произносят имя мира, который до того был просто миром.
Дальше предпринимается попытка вычесть власть — и не удаётся, потому что не может удаться. У Смит власть не лежит внутри отношения помощи, откуда её можно было бы изъять; она в координации, а координация осуществляется текстами: диагнозом, протоколом, программой обучения, формой согласия, самим жанром «запроса». Текст одинаков в тысяче кабинетов одновременно и потому связывает частную комнату с порядком, который в ней никто не выбирал. Круг был неизбежен. Круг и есть результат.
Смит предложила бы не искать имени этому состоянию, а сделать из него вопрос: не «что со мной», а «как это устроено и кто здесь что делает». Такой вопрос она называла проблематикой, а социологию, которая из него растёт, — социологией для людей, а не о людях. Финальная сцена — две женщины, ни одна из которых не знает, и обе надеются, — уже эта социология, только без её словаря.
Курс не проходил растерянность. У Смит она и не эмоция в ряду стыда, страха и гнева, а условие, при котором структура становится видимой.
Личный опыт и Dorothy E. Smith. The Everyday World as Problematic: A Feminist Sociology (1987); The Conceptual Practices of Power (1990); Institutional Ethnography: A Sociology for People (2005); «K is Mentally Ill: The Anatomy of a Factual Account», Sociology, 1978, 12(1), 23–53.